Александр Ковалев

Человек который съел все занавески дома

Серия снята по сценарию моего бати: "Человеку как-то раз стало очень плохо и одиноко. Он съедает все занавески в доме. Садится на стул, а затем улетает в космос. Всё!".

По ходу создания серии я также использовал интернет-архив семейно-альбомных фотографий жителей с моего города, комбинируя различные сюжеты и жанры на одном снимке, а также объекты, интерпретируя и вспоминая мифы и свои/знакомые страхи разного времени, которые вызывают эти фото.

Mattia Balsamini – рекламный/фешн/репортажный – фотограф, который смешивает различные техники-подходы между этими жанрами + немного дизайна, но конкретно меня заинтересовала повторяющаяся тема его документально-постановочных (постановочно-документальных) серий – это люди и рабочие (не всегда) пространства лабораторий, исследовательских центров, цехов, мастерских, атомных станций и проч.; взаимоотношения технологий и человеков внутри; а также их взаимные трансформации и смещения, происходящие из этих самых связей. Mattia в интервью рассказывает, что на его интерес к процессам работы/к процессу переключения человека между бездеятельными и рабочими состояниями оказало влияние, что внутри его дома располагалась мастерская отца, где он очень много любил находиться будучи ребенком, не особо вникая в содержание происходящего. Это всё, мне кажется, очень близко попадает в выпавшую мне игру Evil Genius, где основной геймплей проходит на разрабатываемой игроком пространстве-территории секретной базы, от организации комнат которой зависит развитие миньонов, над которыми у игрока нет прямого управления; но также и в отношение ингейм-фотографа и самого по себе пространства игры, где зачастую приходится отбрасывать содержание игры и переключаться между игроком и игроком, играющим с игрой, а в этой игре мне чуть ли не впервые пришлось действительно вдумчиво играть, двигаясь по сюжету, чтобы открывать различные модельки персонажей и предметов, а затем уже переходить к их фотографированию.

следы на снегу

Когда я сильно болею, то всегда читаю “Колымские рассказы”, потому что они мне очень помогают терапевтически переносить свой болезненный опыт восприятия, искажённого болезнью, на персонажей рассказов, которые уходят, а текст сильнее рассыпается.

Говоря о внешнем сходстве, Колыма – это Марс, а шутеры – это, вроде, что-то про власть над вниманием и телом игрока, от которого требуется вовлечённость быстрых реакций, но и не только над ними, а также над персонажами точно расставленными на карте тут и там в ожидании игрока и своей смерти перед ним или спасения.

Мне очень нравится в произведениях Шаламова, что персонажи его находятся в пограничном состоянии, испытывают своё зачеловеческое состояние в лагерном пространстве только-смерти, когда уже нет ни страха, ни злобы, ни обиды, ни чего-то ещё по типу отчаяния, ни даже мысли-слов о них. Всё это бы их точно вернуло назад. А они забывают и себя, и то что видят, сейчас, но как бы в ещё-ожидании. В этом же режиме ожидания/забывания находится и текст, который быстро начинается, происходит моментальное событие (чаще всего, а скорее всегда – это смерть), быстро заканчивается, и мы переходим к следующему, начиная с того же самого. Как бы и ничего, но это состояние момента близости соскальзывания во что-то иное остаётся и присутствует за словами и промежутками всегда, но теряется. Колымские рассказы – это своеобразное мерцание событий, а не свечение.

Несмотря на частоту портретных зарисовок людей, которых встречает рассказчик по мере прохождения своего лагерного опыта, они все деперсонализированы и их личности калейдоскопически переходят от одного рассказа, к другому, модифицируясь-дополняясь через свою же смерть, стирая Я-свидетеля-Шаламова. Эти люди становятся самими по себе следами о своём существовании когда-то или не совсем. Стилистически это выходит на уровень, когда в тексте сталкиваются художественная литературная проза от модернизма и документ, чего-то такого я добивался всей своей визуальной и фотографической практикой. Шаламов же говорил, что после лагерного опыта всего времени невозможно писать литературу как раньше.

Я выбрал рассказ “Надгробное слово” для иллюстрации (хотя я и скептически отнёсся к этой возможности), так как он наиболее точно сочетает и реализует в себе все отработанные шаламовские техники письма и воспринимается мной как целый сборник “Колымских рассказов”.