Раунд II

(Вполне вдруг) серия Егора Черных превращает военную TBT (которая вообще не про войну) в историю про войну. Никулинский текст перемалывается через метод берроузовской нарезки и разбрасывается по фотографиям — иногда смутно напоминающим кадры из самых ужасных новостей последних лет (фотографии с дронов, неестественно изломанные тела). Иконки аватаров внизу экрана, обычно придающие хоть какую-то личность играбельному персонажу, теперь становятся инструментом анонимности: шеренги стёртых лиц то ли комментируют происходящее, то ли превращаются в зарубки на дулах. Ощущения такие: и визуал, и текст разбросало взрывом.

Если Егор Черных (кажется, серьёзно) предлагает тавтологию “война — это война”, то Amaru Viales (кажется, иронично) инвертирует старинную сентенцию: “война — это любовь” — и рисует сердечки копипастами оружия. Буп по носу на перевернутом портрете удачно украшает эту историю, как и крутые распадающиеся-заглитченные обрамления вокруг центральных сердечек. Свиданки в аду, чё-нибудь такое.

Обе серии делают интерфейс фоллаута инструментом для создания комиксов. Обе серии ломают игру, чтобы найти средства выразительности и сместить комиксы из просто нарративности в весёлое/авангардное безумие. У обоих серий получается круто. Виталий Романченко при этом делает цельную иллюстрированную новеллу, а у ростика получается что-то вроде множества гарфильдоподобных комикс-стрипов.
Самым сложным решением раунда — просто потому, что фотка с NASCAR в серии ростика кажется мне гениальной.

Серия akia plow и трогательная, и ужасно забавная: она НАКОНЕЦ-ТО раскрывает суть фермерского симулятора — космическое одиночество. Под стать теме — первая и последняя фотография, точь-в-точь скрины из аналогового хоррора. Если бы фотографии были сделаны в любой другой игре, кроме Farming Simulator, то было бы крепкое 2, а так —

Отдельные фотографии phontum не создают вау-эффекта, но вместе собирают заявленный аффективный сюжет: от зелёного к красному. Это движение ненавязчиво кивает в сторону дихотомии зелёного интерфейсного LIFE и розоватого DEATH. Логика серии почти киношная: с переходами через композицию (2–3 кадр) и загадочными исчезновениями (4–5 кадры).
В это время Sari s Usami, наведя прицел-камеру на персонажей игры, проводит с ними серию криповых интервью — вполне успешно реконструируя опыт сонного паралича.

Увидев добротную и симпатичную серию Klahoma The Cupid, Уильям Тернер понял, что больше ему ничего не остаётся. Он сломал об колено мольберт, съел все свои кисти и ушёл сниматься в «Пиратах Карибского Моря». Самым страшным было то обстоятельство, что ему правда понравилась интерфейс-рука, положенная на 3D-сундук в крутой золочёной раме из копипастов; и выжженная трава, отлично собирающая композу на первой. «Что ж, — подумал он, — видимо, и правда пора на покой».

Положение Вилли только ухудшила серия мяу вау, предлагающая POV классных чюдикоф. Видимо, зрение чудиков состоит из головокружительных сочетаний цветовых плоскостей и 3D-выпуклостей, образовывающих массы инопланетной материи.
Бехолддддед энд апришиэйтид.

Cogonelo классно описывает анонимность города, сводящегося до подавляющих масс линий и контуров, а затем выхватывает из этой анонимности — с позиции камеры видеонаблюдения — лица незнакомцев. Получается что-то вроде такого аффекта: “ого, в этом городе живёт кто-то, кроме меня — жаль, что мы никогда не встретимся”.

Я понимаю серию lowskeel как незатейливую, но симпатичную историю о том, как круги ускользают от других кругов, а потом круги ловят круги и перестают быть кругами.

Серия Кривого вычерчивает магически-технические железнодорожные схемы, которые не могут не напоминать футуристов с их стремлением докопаться до смыслового ядра радикальных скоростей и сложностей.

Серия zinksarg кажется мне единственной серией раунда, где главным героем реально становится интерфейс. Он разрастается, как грибница, выходит онлайн, вычерчивает собственные композиции в логике абстрактных графов и инфографик. И уже совсем не пытается притворяться посредником между игроком и игрой, а откровенно живёт собственной жизнью и шлёт нас куда подальше — как и любой приличный интерфейс. Класс!

Как и в паре #2, интерфейс становится здесь инструментом околокомиксового нарратива. При этом у Gydropon комикс тавтологичен: история основания и запустения одного города (почти “100 лет одиночества”) рассказана дважды. Один раз — через инфографику и цифры, другой — через визуальные образы стройки и распада. Реальность статистики и реальность 3D-графики удачно дополняют друг друга, и одновременно каждая из них претендует на то, чтобы быть единственной реальностью.

У Ling截图He интерфейс, напротив, становится контрапунктом к чему-то вроде внутриигровой социальной фотографии — и говорит о трагедиях, запустении и ужасах урбанистики на языке, полностью неприспособленном для того, чтобы говорить о трагедиях. Получается очень смешно и очень меланхолично: фотографии со вкусом симса, тонущего в бассейне без лестницы.